Я так много принимал ЛCД, что едва не умер...

В 2014 году я в среднем раз в неделю принимал примерно по 250 мкг кислоты в течение десяти месяцев — с января по октябрь, всего около сорока раз. Дозы варьировались от 150 до 600 мкг (как я предполагаю; точного количества я никогда не знал). По ощущениям это колебалось от слегка сияющих цветов до полной утраты какого‑либо чувственного контакта с физическим миром вокруг меня (а однажды у меня случился десятиминутный оргазм).

дисклеймер: это не типичный опыт употребления «кислоты». При низких и редких дозах у неё нередко есть вполне конкретные «полезные» эффекты.

Я мог себе это позволить: были сбережения. Я жил в доме с принимающими, не осуждающими вебкам‑моделями. Реальная жизнь не мешала.

Первое, что обычно хотят узнать люди, — «почему?» К кислоте не подсаживаются. Такого почти не бывает. Обычно после трипа люди месяцами к ней не подходят. Это может быть опыт, который накрывает с головой, невыразим словами и абсолютно чужд.

Я делал это, потому что чувствовал: я учусь. Каждый раз, когда меня «накрывало», было ощущение, будто двери распахивались, и я напрямую подключался к источнику истины. Каждый раз, когда эффект проходил, двери захлопывались, и большая часть «понятого» забывалась. А я хотел запомнить.

Так я продолжал. Снова и снова, всё большими дозами. Мне надо было знать. Я творил. Я играл музыку.

Когда мы представляем себе частое употребление наркотиков, мы думаем об эскапизме — будто реальность слишком тяжела и хочется «выключиться» на время.

С кислотой всё было ровно наоборот. Она обостряла чувства, усиливала осознанность происходящего в моей голове, позволяла исследовать, как рождаются собственные мысли. Она брала то, чем я являюсь, и тыкала меня носом в это. Отвести взгляд было невозможно. Бывали периоды намеренно вызываемой и абсолютно невыносимой эмоциональной боли — ничто в моей обычной жизни и близко не стояло. Я делал это сознательно. Мне нужно было знать.

Очень трудно говорить о «тех вещах, которые ты узнаёшь» во время трипа, потому что всё происходит в настолько изменённом состоянии, что язык перестаёт работать. Речь скорее о способе смотреть — о очень специфическом способе входить в переживание. «Думать о переживании» — значит промахнуться мимо сути, потому что думать о нём — не то же самое, что его иметь. Слова, приложенные к опыту, по природе вводят в заблуждение. Это как в математике: стоит чему‑то дать определение, как у этого «чего‑то» появляется «внутри» и «снаружи», а значит, невозможно определить то, что «всегда снаружи» — дав ему имя, очертив границы, ты уже говоришь не о нём. «Дао, которое может быть названо, — не истинное Дао». Это — невысказанное, Му.

Со временем я перестал воспринимать себя как существо, отделённое от вселенной. Ощущения стало интересно наблюдать, но они перестали быть мотивацией. Я вошёл в устойчивое состояние абсолютного покоя и удовлетворённости — настолько, что перестал хотеть вообще чего‑либо.

К концу я едва вставал с постели, почти не ел.
Я почти полностью перестал работать и жил на медленно тающие сбережения.
Зачем работать?
Зачем делать вообще что‑то?
Я был… не счастлив, не печален — просто был.
Свободен от желаний.

И не боялся смерти.

И через десять месяцев я понял, на что смотрю: на смерть.
В течение дня я навязчиво шептал себе под нос: «Я мёртв».
Я был пустым сосудом.
И осознал: если продолжу, скорее всего умру — от чистой апатии.

Я не особенно переживал — но нужно было решить. Хочу ли я продолжать этот путь, зная, что в конце — небытие? Или хочу закрыть двери и вернуться в мир живых?

Я выбрал второе — не из‑за какой‑то внутренней «обязаловки» или инстинкта самосохранения (по крайней мере, субъективно), — а просто потому, что прикинул: жить будет интереснее.

Дорога обратно оказалась почти столь же странной и прекрасной, как дорога внутрь. По мере того как возвращалась мотивация, я вдруг понял: больше всего я хочу забыть. Если раньше я стремился утонуть в знании, то теперь всё время пытался закрыть глаза, которые будто навсегда разжали. Куда ни глянь, знание было выжжено в мозгу. Это было как в кино, когда внезапно осознаёшь: сразу за краем кадра вокруг актёров стоят съёмочные группы — и ты перестаёшь верить истории, потому что видишь только площадку.

Мне хотелось просто сделать вид, что всё это — реально. Хотелось снова быть заинтересованным в себе. Хотелось чувствовать — огорчение, неуверенность, гордость, радость, тревогу, что угодно. Хотелось перестать знать. Вот стихотворение, которое я написал в тот период. Многие его высмеивают. Мне неловко, и я хочу его убрать, но вместо этого успокаиваю себя ремаркой: это было личное, из дневника — не ждите многого.

До того, как я выбрал жизнь, меня не смущала глубокая пустота, в которую я погрузился, — но после выбора она стала… не то чтобы неудобной, но странной. Будто я бросил старую любовь: постоянный укол, как заноза в горле, которую не вытащить. Я бесконечно думал о том, чтобы снова «улететь» и воссоединиться. Во снах частенько я принимал кислоту, что схоже как бросившие курить сигареты, курят во снах, забавно.

Со временем, почти незаметно для меня, глаз постепенно смыкался — как перед сном. Я стал ловить себя на том, что снова вовлекаюсь. Снова чувствовал неуверенность, раздражение. И это было одновременно паршиво и прекрасно.

Ещё примерно через десять месяцев я более‑менее вернулся к тому состоянию, с которого начинал.

Сейчас я в основном «нормальный», с несколькими остаточными эффектами. Иногда определённые разговоры снова запускают это: сидишь — и вдруг око вселенной обращается на тебя, и ты таешь. Очень интенсивно. Но мне не страшно. В этом, собственно, и состоит одна из ключевых граней ощущения — что в момент, когда оно происходит, мне не страшно.

Чувствую, будто сам себе завязал глаза. Я «купился» на этот мир. И это поражающе утешает — настолько глубоко, что трудно ухватить. Как будто где‑то в глубине головы всё время шепчет мощная уверенность: «всё в порядке». Когда я не могу попасть домой из‑за захлопнувшейся двери, когда звонят коллекторы, когда мама говорит, что нащупала уплотнение в груди, — всё в порядке. Я сам это выбрал. Я наполнен, меня держит. Я больше не боюсь, а если боюсь — то потому, что страх интересен, потому что у меня есть привилегия его чувствовать.

Моя базовая мотивация теперь — донести это ощущение до других (или хотя бы почувствовать, что донёс). Кажется, это самое важное — единственно важное. Вот почему я здесь.

---

Старик сидел в одиночестве на тёмной тропе.
Он не знал, куда идти, и забыл и то, куда направлялся и кто он такой.
Он не помнил абсолютно ничего.

Вдруг он поднял глаза — перед ним стояла старуха.
Она беззубо улыбнулась и, хихикнув, сказала: «Ну что ж, твоё третье желание. Чего хочешь?»

«Третье желание?» — старик опешил. — «Как может быть третье, если первых двух не было?»

«Два желания у тебя уже были, — сказала ведьма, — но вторым ты пожелал забыть всё, что знаешь». Она расхохоталась над беднягой. «Так что у тебя осталось одно».

«Ладно, — нерешительно произнёс он. — Не верю я во всё это, но попробовать не вредно».

«Я хочу узнать, КТО Я на самом деле».

«Забавно», — сказала старуха, исполнила желание и навсегда исчезла.

— «Это и было твоим первым желанием»…

---

ответ в коментах: История про старика в конце твоего поста — из Planescape: Torment, одной из моих самых любимых видеоигр. Её рассказывает летающий, говорящий череп по имени Морт, и, как мне кажется, она в чём‑то перекликается с твоим опытом: там ты играешь за бессмертного героя по прозвищу Безымянный, и каждый раз, когда умираешь, просто просыпаешься как с похмелья.

p.s. правка: немного переформулировал, поправил форматирование и — позорно — промахнулся в подсчёте месяцев.

p.s. ещё одна правка

Многие в комментариях пишут: «Тебе казалось, что ты понял, но мозг тебя просто обманул».

Это не исключено — многие, попробовав кислоту, убеждаются в самых нелепых вещах. Но хочу отметить два момента.

Во‑первых, информация, полученная с помощью психоактивных веществ, не автоматически недействительна. Если у тебя есть два мозга — один «заточен» под рефлексию, а другой — нет, — и ты даёшь второму вещество, которое делает его похожим на первый, будет ли его рефлексия от этого недействительной?

Во‑вторых, «ощущение знания» мы и так получаем каждый день. В школе, от авторитетов, от собственных умозаключений. То, что отличает «кислотное знание» от «обычного», — то, что первое чаще касается вещей, которые нельзя доказать или легко сообщить. Это ставит его в один ряд с «богом»: может, это реально, может, нет — но доступа у нас к этому нет.

Если честно, это на несколько уровней «выше бога». Люди часто называют психоделики одним из самых значимых событий в жизни. Они показали эффективность в лечении тревожности, депрессии и страха перед смертью. Есть внешне измеримые выгоды — просто очень трудно говорить о субъективных ощущениях.

Например: как я опишу тебе новый цвет, если ты его никогда не видел? Никак, как ни старайся. Я, возможно, прозвучу совершенно безумно. Ты назовёшь меня бредящим. Но если бы ты его видел, ты сразу понял бы, о чём я.